За свою жизнь (мне 54 года) я очень много ездил по стране - и в качестве отпускника, и в качестве командированного. Как всякий путешественник, не раз оказывался в сложных ситуациях. Но в любом краю находились люди, готовые помочь иногороднему.

Помню конец 80-х, когда вместе с супругой мы приехали на отдых в Баку. Сложно сориентироваться с ходу в незнакомом месте. Южная ночь, которая имеет свойство наступать в считанные минуты, застала нас на окраине города, у безлюдного берега Каспия. Колоритной внешности местный житель на «Волге» вызвался довезти нас до гостиницы. Не без опаски мы согласились - не раз слышали о склонности таксистов-кавказцев «накручивать цену», да и о том, что коренное население вообще не жалует русских (СССР был уже накануне распада).

Что же произошло в дороге? Подтвердился только один стереотип: о разговорчивости южных водителей. За те минуты, что мы колесили по ночным улицам, азербайджанец немало рассказал о себе. Потом поинтересовался у нас:

- Откуда сами?

- Из Кировской области. Но это далеко отсюда, и вам, наверное, ничего не говорит.

- Слушай, почему же… В Кирове я был один раз - по работе. Хороший город. Погода, конечно, холодная, а люди хорошие.

Этого оказалось достаточно, чтобы по прибытии на место он напрочь отказался брать у нас деньги. Расстались мы как земляки!

Памятен и другой случай. Семейное путешествие на автомобиле по Крыму. В самом центре полуострова, где от заправки до заправки путь неблизкий, закончился бензин в наших «Жигулях». Мы встали аккурат посреди татарского села. Время позднее, прохожих на улице - единицы. Да и те, как выяснилось, по-русски едва говорят. И ведь всё равно - объясняясь больше знаками, чем словами - местные нас выручили. Нашёлся запасливый автовладелец, который поделился полканистрой топлива.

А ведь мы, помня о печальном историческом факте (в 40-х годах крымские татары почти все подверглись репрессиям) - мы ждали худшего: что нам выскажут былые обиды, велят убираться подобру-поздорову… Ничего подобного.

Учась в Кирове, я четыре года делил комнату в общежитии с сокурсником-чеченцем. Для всех на нашем курсе Казбек был примером гостеприимства - и не только. Своих друзей, какой бы ни были они крови, он никогда не оставлял в беде. Рассказывал нам, что по неписаному закону его родины даже враг становился неприкосновенным, как только попросит у хозяина защиты в доме.

…Горький урок жизни: то, с чем я так боялся столкнуться в чужих краях, я увидел воочию на родной земле, в святом для православных месте.

Больше десятка лет мы ездили 5 июня на реку Великую - встречать крестный ход. А нынче, вот уже во второй раз, отправились туда вместе с ходом - пешком.

4 июня погода нас не баловала - в селе Монастырском паломников застала гроза. Издали мы увидали крупные аншлаги - «Администрация города Слободского». На душе стало радостно от скорой встречи с земляками. Решили расположиться в этом лагере, чтобы перекусить (продукты были с собой). Однако у входа дежурила охрана - человек шесть парней в камуфляже и плащах. Перед ними стояла пожилая женщина с девочкой лет семи - просились в палатку, чтобы укрыться от дождя. Лагерь в тот момент был ещё пуст, - но охрана «старую да малую» не впускала.

Наивно рассудив, что проблема в отсутствии слободской прописки, мы решили помочь - покажем свои документы со слободскими адресами, а потом попросим: «Приютите женщину с девочкой вместо нас». Но оказалось, что прописка смысла не имеет, поскольку нет у нас так называемых карт паломника (а их было ограниченное количество, розданное в Слободском по приходам).

Что ж, на нет и спроса нет. Перед уходом, увидев на походной кухне дымящиеся котлы, я спросил у охранников позволения отлить себе кружку кипятку.

- «Своим» может не хватить, - был ответ.

Он подействовал как пощёчина. Щёки запылали. Первый раз в жизни мне стало стыдно за родной город, за то, что я - слобожанин.

Но стоило только отойти от этого «Лагеря паломников», как мы тут же - без особых каких-то просьб - были накормлены горячей гречневой кашей, напоены чаем. Взаимовыручка среди паломников - правило общее, и прописки у нас никто больше не спросил. Поделились и мы с ближними, чем могли.

Вот только, общаясь с другими паломниками, мы в этот раз старались не афишировать, откуда родом. И сердце сжималось болезненно, когда встречные, по простоте своей, удивлялись (не зная, что мы тоже слободские):

- А эти-то чего обособились - ограждение, охрана? В крестном ходе от кого охранять, если идут одни христиане?

Действительно: другие лагеря, ставшие в окрестностях Великорецкого, были открыты и доступны. И только слободской «Лагерь паломников» имел вид форпоста.

Вот уже и ход завершился, а осадок на душе остался. Ведь мы привыкли считать, что крестный ход - место такое, где отгораживаться друг от друга незачем. Здесь по определению верующие должны ощутить единство, «соборность».

А теперь… В двусмысленном положении оказались все. Ощущения тех, кто «остался за воротами», я уже пересказал. А каково себя чувствовали избранные две-три сотни человек?

Лично мне кусок в горло не лезет, когда рядом мыкаются голодные и озябшие дети или женщины. И в армейских общих палатках я ни разу не ночевал, если снаружи оставался хотя бы один из тех, кого мы должны беречь - ребёнок, женщина, пожилой человек.

Обидно и за древний Слободской, который благодаря чьим-то непродуманным действиям будет теперь ославлен повсеместно. Ведь на Великорецкий ход собираются люди со всей России. И они всё видели.

А. Чижов, г. Слободской